Йохен Пайпер
первый сайт на русском языке

Батальон Пайпера и рота Риббентропа на Курской дуге

«Оберштурмфюрер, вам приказано прибыть к командиру!»

Фон Риббентроп тут же встал. За время недолгой поездки до штаба батальона он успел заметить, что на фронте неспокойно. Услышав шум подъезжающего мотоцикла, из штабной машины — переоборудованной подвижной радиостанции — высунулся штурмбаннфюрер Гросс. «Слушайте, Риббентроп. Пехота докладывает, что русские подтягивают танки. Подробностей никаких. Установите связь с пехотой и будьте готовы по необходимости вступить в бой».

Об этом дне Риббентроп писал:
«Судя по тону командира батальона, следовало ожидать, что развитие наступления, вылившегося в одно сплошное танковое сражение, и дальше будет приводить к танковым боям. Более того, он достаточно ясно на это указывал.

Сначала мне было немного не по себе от столь расплывчатого и необычного приказа, поскольку накануне вечером Гросс говорил, что моя рота будет оставлена в резерве. А теперь — это задание, так некстати прервавшее отдых, в котором мы очень нуждались.

Я вернулся в расположение роты на пассажирском сиденье мотоцикла и приказал экипажам прогреть двигатели танков и приготовиться к выдвижению. Орудия были расчехлены и приготовлены к бою. Потом я приказал штурмшарфюреру Гебауэру, ведавшему штабом роты, явиться ко мне на мотоцикле с коляской. Я собирался лично побывать на позициях пехоты, чтобы оценить ситуацию и иметь возможность при необходимости сразу же принять нужные меры.

Потери моей роты к этому дню были высоки. Из двадцати двух танков, с которыми мы начинали операцию 5 июля, вечером 11 июля в строю оставалось лишь семь. По счастью, не все потерянные танки были полностью уничтожены, и в роту постоянно возвращались отремонтированные Pz-IV.

Накануне мы преодолевали вырытый русскими противотанковый ров. Там позицию занимали две другие роты нашего батальона, а мы оставались в резерве.

Через противотанковый ров, пересекавший практически весь фронт наступления, имелся лишь один переход, по которому шла дорога на Прохоровку. Мост то ли не был взорван, то ли его уже успели восстановить. Ров находился в низине. От него в сторону Прохоровки шел склон шириной около 400 метров. Справа склон был ограничен дорогой на Прохоровку. За ней была заросшая железнодорожная насыпь, которую можно было считать неприступной для танков.

У насыпи линия фронта загибалась за противотанковый ров и дальше шла на восток до самой разграничительной линии между нами и соседями — 2-й танковой дивизией СС.

Батальон нашей мотопехоты захватил насыпь, а второй батальон занял позиции под прямым углом к ней над упомянутым склоном.

Наш левый фланг был открыт, и контакта со своими войсками с этой стороны не было. Я ехал по дороге вдоль насыпи, пока не добрался до КП командира батальона, оборудованного в переходе под насыпью. Командир как раз собирался допрашивать пленного русского лейтенанта. Лейтенант был очень похож на немца — высокий, светловолосый и голубоглазый. Он вел себя очень сдержанно и почти не отвечал на вопросы. Позже, получив несколько сигарет, он заявил: «Русский солдат — плохая кормежка и отличный боевой дух. Немецкий солдат — отличная кормежка и низкий боевой дух».

От мотопехотного командира я узнал не много. Он тоже получал доклады о шуме танков, но кроме этого больше ничего не слышал.

Унтер-офицера с мотоциклом я оставил на КП батальона, чтобы он мог быстро сообщить мне, если что-нибудь произойдет, и передать указания о дальнейших действиях.

К танкам, видневшимся внизу у противотанкового рва в нескольких сотнях метров, я вернулся пешком. Личный состав и техника боевой группы, состоявшей из самоходного дивизиона нашей дивизии и бронетранспортерного батальона Йохена Пайпера, были рассеяны по всему склону. Людей и техники на этом склоне, скрытом от глаз русских, было столько, что он, казалось, был усыпан всевозможной техникой и оружием. Все части наслаждались представившейся передышкой. Накануне атака на Прохоровку была отменена. Успех был волнующе близок, но 2-я танковая дивизия СС справа и 3-я моторизованная дивизия СС слева за нами не поспевали. Связи с ними у нас не было, а русские навалились на них большими силами.

В результате наши войска образовали клин, глубоко вдававшийся во вражескую территорию. Наш правый фланг был надежно прикрыт насыпью, а левый — на реке Псел — был совершенно открыт.

Ввиду отсутствия контакта с соседями наступление на Прохоровку было невозможно. Соответственно, наши солдаты спали мертвым сном. Во всяком случае, семь дней самых тяжелых боев за всю кампанию в России остались позади.

Что же до меня, то я считал недосып главным лишением военного времени, намного худшим, чем голод, жажда, холод, дождь и сырость.

На пути назад я совершенно отчетливо понимал, что на фронте неспокойно. То тут, то там гремела артиллерия. Над нами разносилось эхо пулеметных очередей, а в небе было полно самолетов».

Когда фон Риббентроп вернулся на позиции роты, его встретил гауптштурмфюрер с кружкой горячего кофе. Заряжающий его танка вскрыл ящик с пайками и протянул командиру кусок хлеба. Заместитель командира роты, храбрый и жизнерадостный человек, доложил, что 6-я рота готова к выходу. Солдаты наслаждались утренней свежестью и прохладой. В это утро в роте было шесть боеспособных танков.

Как уже говорилось выше в воспоминаниях самого Риббентропа, рота понесла тяжелые потери, прорывая вместе с батальоном Пайпера опасную линию советской противотанковой обороны. На этот пояс обороны рота наткнулась, ведя наступление по открытой местности с целью уничтожения советских танков и противотанковых орудий, оказавшихся между боевыми группами.

Уже ведя своих людей в атаку на противотанковые позиции, фон Риббентроп получил от командира батальона другой приказ, которого он не мог понять. Развернуть машины сейчас значило оставить Пайпера в одиночку штурмовать мощную вражескую позицию. Бронетранспортеры Пайпера были очень уязвимы для огня советских противотанковых орудий.

«Я понимал лишь одно — об этом не может быть и речи. Я принял участие в атаке, несмотря на доносившиеся по радио гневные возражения командира батальона.

Собрав роту после разрушения полосы противотанковой обороны и уничтожения последней противотанковой пушки, я получил от Пайпера высочайшую похвалу, которой я только удостаивался за всю войну. Он сказал мне: «Я с радостью принял бы вас и вашу роту в свой батальон!»

По возвращении в батальон мне удалось убедить разозленного командира в том, что прекратить атаку и оставить бронетранспортеры лицом к лицу с противотанковыми орудиями без поддержки танков было бы невозможно».

Прихлебывая мелкими глотками горячий кофе, фон Риббентроп случайно повернулся в сторону линии фронта. Представшая перед ним картина заставила его подумать, не галлюцинация ли это. В воздухе стояла сплошная лиловая стена дыма от дымовых шашек. Это значило: «Вражеские танки!» Этот сигнал был виден вдоль всего гребня склона. Грозные лиловые знаки видны были и правее, у насыпи. Сразу стало ясно: за холмом, вдали от глаз тех, кто находился в долине, шла в наступление масса советских танков.

Фон Риббентроп бросил кружку и крикнул: «Заводи! За мной!» Потом он обратился к своему заместителю Мальхову: «Мы пойдем вверх по склону развернутым строем. Ты со своим взводом пойдешь слева, я с остальными тремя танками — в центре и справа. Левый фланг чуть загни назад на случай, если нас обойдут. Выходим на склоне на полузакрытую позицию и с нее бьем по русским!»

Вновь слово фон Риббентропу:
«В тот же миг я заметил командира отделения управления роты, которого я оставил на КП пехотного батальона. Объятый огромным облаком пыли, он на полной скорости несся на мотоцикле вниз по склону, постоянно держа поднятый вверх кулак: «Выдвигайтесь немедленно!»

Рота тут же пришла в движение и рассредоточилась по склону, словно на учениях. Развертывание было проведено так четко, что мое сердце учащенно забилось. Осознание того, что я веду в бой этих молодых, но опытных солдат, окрыляло.

Достигнув гребня холма, мы увидели еще один невысокий гребень метрах в двухстах, на другой стороне небольшой низины, на котором, судя по всему, занимала позиции наша пехота.

По радио я приказал роте занять позиции на новом гребне и принять бой там. Низинка уходила влево, и, спускаясь по переднему скату, мы заметили первые русские Т-34. Они, судя по всему, пытались обойти нас слева.

Мы остановились на склоне и открыли огонь, подбив несколько вражеских машин. Несколько русских танков остались догорать. Для хорошего наводчика дистанция 800 метров была идеальной.

Пока мы ждали, не появятся ли еще танки, я по привычке осмотрелся. То, что я увидел, лишило меня дара речи. Из-за невысокого пригорка шириной метров 150—200 появилось пятнадцать, потом тридцать, потом сорок танков. Наконец я сбился со счета. Т-34 двигались к нам на большой скорости с пехотинцами на броне.

Мой механик-водитель Шюле сообщил по внутренней связи: «Командир, справа! Справа! Вы их видите?»

Я их видел очень даже хорошо. В этот момент мелькнула мысль: «Вот теперь — крышка!» Механику-водителю показалось, что я сказал: «Покинуть танк!», и он начал открывать люк. Я довольно грубо схватил его и втащил обратно в танк. Одновременно я ткнул наводчика ногой в правый бок — это был сигнал развернуть башню вправо.

Вскоре первый снаряд отправился к цели, и после попадания Т-34 вспыхнул. Он был от нас всего метрах в 50—70. В тот же миг соседний с моим танк получил попадание и загорелся. Я видел, как унтершарфюрер Парке покинул машину, но больше мы его так никогда и не увидели. Его сосед справа также был подбит и вскоре тоже был объят пламенем.

Лавина вражеских танков катилась прямо на нас. Танк за танком! Волна за волной! Такое их количество было просто невероятным, и все они двигались на большой скорости.

Времени занять позицию для обороны у нас не было. Все, что мы могли — это стрелять. С такой дистанции каждый выстрел попадал в цель. Когда же нам суждено получить прямое попадание? Где-то в подсознании я понимал, что шансов на спасение нет. Как всегда в подобных ситуациях, мы могли лишь позаботиться о самом неотложном. И вот мы подбили третий, потом четвертый Т-34 с дистанций меньше тридцати метров.

В наших Pz-IV под рукой у заряжающего было примерно 18—20 снарядов, из которых большинство были осколочно-фугасными и лишь часть — бронебойными.

Вскоре мой заряжающий крикнул: «Бронебойные кончились!»

Весь наш боезапас, готовый к немедленному использованию, был израсходован. Дальше снаряды заряжающему должны были подавать наводчик, радист и механик-водитель. Остаться без движения в этот момент наверняка означало обнаружение и уничтожение русскими танками. Единственная надежда для нас — перебраться через гребень, хотя русские его уже преодолели. Там наши шансы на спасение были повыше, чем здесь, где мы были как на ладони.

Мы развернулись посреди массы русских танков и отъехали назад метров на пятьдесят, на обратный скат первого гребня. Здесь, оказавшись в чуть более надежном укрытии, мы снова развернулись лицом к вражеским танкам.

И в этот миг метрах в тридцати справа от нас остановился Т-34. Я видел, как танк слегка качнулся на подвеске и развернул башню в нашем направлении.

Я смотрел прямо в ствол его орудия. Выстрелить немедленно мы не могли, потому что наводчик только что передал заряжающему новый снаряд.

«Жми! Давай!» — крикнул я в микрофон. Мой механик-водитель Шюле был лучшим в батальоне. Он тут же включил передачу, и неуклюжий Pz-IV тронулся с места. Мы прошли мимо Т-34 в каких-то пяти метрах. Русский попытался развернуть башню следом за нами, но у него не получилось. Мы остановились в десяти метрах позади неподвижного Т-34 и развернулись. Мой наводчик попал прямо в башню русского танка. Т-34 взорвался, а его башня подлетела в воздух метра на три, едва не ударившись о ствол моего орудия. Все это время вокруг нас один за другим проносились новые Т-34 с десантом на броне.

Я тем временем пытался затащить внутрь флаг со свастикой, закрепленный сверху в кормовой части танка. Флаг нужен был для того, чтобы наши летчики видели, где мы. Мне удалось сделать это только наполовину, и теперь полотнище флага развевалось на ветру. Кто-то из русских командиров или наводчиков рано или поздно должен был обратить на него внимание. Смертельное попадание оставалось для нас лишь вопросом времени.

У нас был только один шанс: нужно было постоянно двигаться.

Неподвижный танк немедленно опознавался противником как вражеский, поскольку все русские танки двигались на большой скорости.

Вдобавок ко всему нас еще могли подбить и собственные танки, рассредоточенные по широкому фронту внизу, вдоль противотанкового рва у железнодорожной насыпи. Они открыли огонь по наступавшим вражеским танкам. На окутанном дымом и пылью поле боя, глядя против солнца, наш танк невозможно было отличить от русских. Я постоянно передавал в эфир наш позывной: «Внимание всем! Это Куниберт! Мы посреди русских танков! Не стреляйте по нам!»

Ответа не было. Тем временем русские подожгли несколько машин, пройдя сквозь батальон Пайпера и наш артиллерийский дивизион. Но к этому времени уже начал сказываться огонь наших двух оставшихся танковых рот. Дивизион самоходных орудий и мотопехота Пайпера (последние — оружием ближнего боя) тоже наносили урон танкам и прижимали к земле русских пехотинцев, спрыгнувших с Т-34 и попытавшихся наступать в пешем строю. Над полем боя висела густая пелена дыма и пыли. Из этого ада продолжали выкатываться все новые и новые группы русских танков. На широком склоне их расстреливали наши танки.

Все поле представляло собой мешанину разбитых танков и машин. Вне всякого сомнения, отчасти мы обязаны нашим спасением именно этому обстоятельству — русские нас так и не заметили.

Вдруг впереди я увидел плотную массу русской пехоты и приказал механику-водителю: «Чуть-чуть доверни влево!»

Через несколько секунд он тоже их заметил. Стреляя из пулеметов, мы врезались в массу пехоты с тыла. Они даже не поняли, что их догоняет немецкий танк.

Наше спасение лежало в движении влево, в направлении дороги. Там мы должны были встретить свою пехоту и оторваться от русских танков.

Тем временем остальной экипаж — механик-водитель, радист и наводчик — собирал по всему танку бронебойные снаряды. Как только такой снаряд находился, мы тут же подбивали еще один из Т-34, нагнавших нас после того, как мы остановились. Невероятно, но по нам до сих пор не стреляли. Все специалисты уверены, что это произошло из-за отсутствия у русских отдельного командира танка — танками командовали наводчики, которые могли смотреть только в том направлении, куда было развернуто их орудие. Если бы не это, мы были бы обречены.

К нашему неудовольствию, русские тоже двинулись влево к дороге, чтобы там переправиться через противотанковый ров. Мы так и не поняли, почему русские направили свою атаку через район, перекрытый противотанковым рвом, о существовании которого им наверняка было известно. Из-за этого препятствия они должны были неминуемо потерять темп в наступлении, пройдя всего лишь какой-то километр. Поэтому русские повернули налево, чтобы выйти к дороге и переправиться через ров по мосту. Однако там разыгралась просто невероятная сцена.

У отремонтированного моста через противотанковый ров наступающего противника встретил огонь наших танков и противотанковых орудий. Мне удалось укрыть свой танк за подбитым Т-34. Оттуда мы вступили в бой с вражескими танками. Они двигались к мосту со всех направлений. Так нашему батальону и нам было даже легче выбирать цели.

Горящие Т-34 сталкивались друг с другом. Повсюду были огонь и дым, удары снарядов и взрывы. Т-34 пылали, а раненые пытались отползти в сторону.

Вскоре весь склон был усеян горящими вражескими танками. Мы оставались за дымящимся остовом вражеской машины. И тут я услышал голос своего заряжающего: «Бронебойных больше нет!»

Мы израсходовали весь боекомплект бронебойных снарядов. Теперь у нас оставались только осколочно-фугасные снаряды, бесполезные против хорошо бронированных Т-34.

Теперь мы занялись уничтожением советской пехоты. Это было непросто, поскольку русская пехота добралась до наших позиций, и мы могли случайно попасть в одну из наших собственных самоходок или в бронетранспортер из батальона Пайпера.

Поначалу я не стрелял. Потом я услышал вскрик наводчика. Он простонал: «Мой глаз! Мой глаз!»

Шальной снаряд попал в башню точнехонько в небольшое отверстие для прицела наводчика. Снаряд не пробил броню, но все же вошел достаточно глубоко, чтобы со страшной силой вогнать прицел внутрь. Мой наводчик, смотревший в этот момент в прицел, получил тяжелое ранение в голову.

Наш танк больше не мог вести бой. Я решил выйти из боя и, переправившись по мосту через противотанковый ров, уйти в тыл. Там я мог попытаться собрать те танки роты, которым удалось вырваться из этого хаоса.

Мы двинулись в тыл. Я отвел танк за небольшое возвышение, где мы смогли вытащить наводчика и перевязать его раны.

В этот момент появился фельдфебель — техник моей роты — с отремонтированным Pz-IV. Нашему экипажу нужно было лишь забраться в него и вернуться в бой с полным боекомплектом.

Экипажу этого танка (кроме наводчика, который был нам нужен) пришлось вылезти из машины и передать ее моему экипажу. Однако мне как командиру роты требовался опытный экипаж, учитывая, сколько дел приходится делать одновременно. Командир роты должен был поддерживать радиосвязь с батальоном, вести свою роту и управлять танком. Кроме того, нужно было указывать цели наводчику.

В новом танке мы двинулись по мосту. К этому времени натиск русского наступления ослаб. По всему полю были рассыпаны горящие Т-34. От одного из оперативных офицеров батальона, подошедшего к танку, я узнал, что командир батальона собирается нанести контрудар, чтобы отбить высоту.

Мы быстро двинулись вверх по склону, с которого совсем недавно съехали в окружении русских. Незадолго до полудня высота снова была в наших руках.

Потери моей роты оказались на удивление невысокими. Полностью были потеряны лишь те две машины, гибель которых я видел в самом начале боя. В двух остальных ротах полностью потерянных машин не было.

Артиллерийскому дивизиону и батальону Пайпера также удалось обойтись минимальными потерями.

Допросы пленных показали, что у противника была наготове третья волна танков, но она так и не была брошена в бой. В нашей полосе обороны было больше сотни подбитых русских танков. [Из них 14 пришлось на долю экипажа фон Риббентропа]

Днем на поле боя прибыл командующий генерал Хауссер, чтобы лично убедиться в том, что доклады об этом ошеломляющем успехе верны. Позднее говорили, что он помечал подбитые танки мелом и собственноручно их пересчитывал.

Мы внесли свой вклад в этот успешный оборонительный бой, поскольку нас не застал врасплох внезапный удар массы русских танков. Мы сумели вступить в бой с противником с вершины холма и сразу же подбить несколько Т-34, внеся замешательство в ряды противника.

Более того, шум боя и пламя горящих вражеских (и, к сожалению, двух наших) танков послужили своевременным предупреждением для батальона Пайпера и артиллерийского дивизиона.

Отважные пехотинцы, сумев сохранить самообладание при виде массы вражеских танков, остановили и уничтожили наступающую пехоту противника.

Русские вели наступление очень массированно и невероятно упорно.

Очевидно, русское командование собиралось ликвидировать угрозу, которую представляли наши войска, исключительно за счет грубой силы. При лучшем руководстве и использовании элемента внезапности противник, намного превосходивший нас в численности, неминуемо сумел бы отбросить боевую группу Пайпера и, возможно, полностью ее уничтожить.

Русское командование должно было понимать, что наступлению помешает вырытый ими же самими противотанковый ров».

Сокрушительный успех оборонительного боя тем не менее не отменяет того факта, что танковое сражение под Прохоровкой, в котором обе стороны понесли тяжелые потери, стало финальным аккордом операции «Цитадель».

В сражении под Прохоровкой были задействованы крупнейшие массы танков за все время войны. Советский генерал Ротмистров после боя утверждал, что ввиду сложившейся ситуации и тяжелых потерь советские войска были неспособны вести дальнейшие боевые действия.

20 июля 1943 года Рудольф фон Риббентроп был награжден Рыцарским Крестом. При этом он отмечал: «Каждый член моего экипажа заслужил эту награду. Я ношу ее от имени всего экипажа». Спустя восемь дней обер-группенфюрер Хауссер стал 261-м немецким военнослужащим, получившим «Дубовые листья» к Рыцарскому Кресту. 1 августа 1943 года Рудольф фон Риббентроп был переведен для участия в формировании 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд».

Отрывок из книги Франца Куровски
"500 танковых атак" (стр. 226-239)
Выложено благодаря Денису

Reibert Rambler's Top100 Поддержи сайт! | 2004-2011 redline